Северинец: В полночь показалось, что пришла смерть

Экс-политзаключенный в своем фейсбуке описал одну ночь на Окрестина летом 2020 года.


«В ночь с 31 июля на 1 августа 2020 года почти сразу после отбоя у меня резко заболел живот и началась рвота

В полночь показалось, что пришла смерть: такого дикой боли и тошноты, наверное, за всю жизнь не вспомню. Дополз до дверей, стучал, требовал доктора. До самого утра доктор так и не подошел. Никогда ту ночь не забуду.

Ну всё, думаю, капец. Отравили, сволочи. Любуются, как кончаюсь. Вот тебе Парманская обитель, вонючий закуток в подвале Окрестина. Такая себе смерть. За неделю до «выборов». Это ж нет проблемы подмешать что-то в пайку или питьё. Молюсь, рвота, свернусь, снова молюсь, стучать перестал. Доктора уже не просил — может таблеткой какой добьют, черт их бери.

Что это было — до сих пор не знаю.

Отлежал, с рвотой и подташниванием, два дня. Не ел, не пил. На третий день двери открываются — переводят.

Ну, думаю, держись. Если пытались угробить — так теперь тогда вторая серия.



Но ведут на третий этаж изолятора. Открывают угловую камеру. Ого, а комната доверху завалена скрученными матрасами. Вон, значит, куда со всего Окрестина «вату» позасовывали! Все камеры стоят без матрасов, а тут — склад.

И два пассажира. Оба на депортацию. Один бангладешец, будто из-за ковида приехал из Москвы без паспорта и завис в Минске на полгода (в пандемию такое бывало). Второй — типа русский, который высказался против Путина и ждет депортацию в Россию (ну, тут уже меня улыбнуло — на тему Путина доносчики тем летом были настроены).

Ну, думаю, травить или убивать при двух свидетелях, когда можно это сделать без свидетелей, глупо. В обед взял пайку, поел. Нормально. Выдохнул.

Оба депортанта, будто набобы, на нарах с тремя-четырьмя матрасами. Курорт! Но тут же, внимательно осматривая матрасы, заметил вшей. Конечно, лето, «вата» со всего изолятора, специальный питомник. Но мне уже было всё равно. Лёг отсыпаться.

Раз в два дня к моим доносчикам приходила типа инспекторша из Департамента миграции (или оперотдела), выводила в коридор или шепталась с ними у кормушки.

И несколько дней бангладешец и «русский», у которого я уловил лёгкий могилёвский акцент, пытались убедить меня «бросить политику», потому что «батьку не взять». Ладно, думаю, товарищи, давайте дождёмся 9 августа.

А 9 августа с утра бряцают ключами:

— Северинец, голосовать!

— Сами голосуйте, — говорю. — Выборов нет, бюллетени подменяете.

Они даже обиделись.

— Да нет, у нас же комиссия.

Знаем ваши комиссии, да ещё на Окрестина.

Днём в коридоре появились автоматчики. «Усиление».

А из города ещё с обеда нарастал непривычный гул машин. Автомобильные сигналы. Гул грузовиков. Видно, народ массово разъезжал по городу в ожидании результатов, а силовики вводили колонны техники.

А вечером весь Минск загудел. И, как начало темнеть — треск, как звуки далёких выстрелов, взрывы, гул и свист, будто на стадионе.

Началось.

Из решетчатого окна камеры был виден кусочек двора и огненная даль Минска, откуда неслась канонада, что бывало под Новый год. Только на этот раз нескончаемая.

Даже в тюрьме было понятно, что волна протеста значительна.

Молюсь Богу и слушаю. Дрожь по спине.

А несколько сотрудников Окрестина, уселись в коридоре со своими радиостанциями, включили громкую связь – и нам в камере было хорошо слышно команды, шум и взрывы с места событий.

Какие команды и что было потом — расскажу в следующий раз».