Мягкая сила. Как российская пропаганда вползает в Беларусь
В условиях авторитарных режимов публичные заявления власти и близких к ней фигур следует прочитывать по-особому. Даже откровенно абсурдные или провокационные высказывания могут нести важные скрытые сигналы для общества и элит. В этом смысле сравнение белорусского и российского авторитарных кейсов показывает не только сходство, но и важные различия — прежде всего в уровне тонкости и эффективности пропагандистских механизмов.
![]()
В авторитарных системах публичные заявления часто играют роль пробных шаров. Они позволяют власти проверить реакцию общества, подготовить его к возможным решениям или сместить акценты в общественной дискуссии, чтобы увести ее от особенно острых тем.
И чем больше опыта у тех, кто обслуживает информационную машину режима, тем более сложными и многоуровневыми становятся подобные коммуникации и манипуляции.
Белорусский режим в этом смысле устроен сравнительно просто. Пропаганда действует грубо, прямолинейно и зачастую эмоционально. Высказывания официальных лиц нередко выглядят как прямое давление на общество или демонстрация пренебрежения к его настроениям. Это делает режимную пропаганду заметной, понятной и закономерно малоэффективной.
Характерный пример — недавние заявления Александра Лукашенко при открытии поликлиники в Минске о том, что белорусы якобы тысячами просятся из Польши домой и что никаких проблем с медициной в стране нет.
Подобные заявления не только противоречат наблюдаемой реальности, но и воспринимаются обществом как откровенное вранье. Более того, они вызывают раздражение, поскольку демонстрируют разрыв между официальной картиной и повседневным опытом даже лояльных власти граждан.
Белорусская пропаганда в целом часто строится на подобной модели: отрицать очевидные проблемы, обвинять общество или списывать негатив на внешние факторы, а также пытаться заменить реальность декларациями.
Отсюда заявления, что кое-кому “не повезло с народом“, а трудовые ресурсы можно искать в экзотических проблемных странах.
Вспомним, как Лукашенко отреагировал в прошлом году на ропот соотечественников в связи с планами властей пригласить на работу 150 тысяч пакистанцев: “Не хотите чужих — работайте сами“. Такая риторика выглядит грубо и зачастую лишь усиливает недоверие к власти.
Российский информационный дискурс демонстрирует более сложную и многослойную структуру. Показательным свежим примером стало резонансное заявление миллиардера Олега Дерипаски о необходимости работать по десять часов в сутки шесть дней в неделю в условиях трудностей, которые приходится испытывать России.
На первый взгляд, это просто скандальное высказывание бизнесмена. Однако подобные заявления выполняют сразу несколько функций.
Во-первых, тезис Дерипаски изначально носит провокационный характер. Он вызывает ожидаемый негатив, особенно учитывая статус автора — миллиардера, чье благосостояние многие россияне воспринимают как результат сомнительной приватизации. Уже это гарантирует широкий общественный резонанс и активное обсуждение темы.
Во-вторых, если абстрагироваться от эмоций, подобные заявления, в общем, не противоречат логике развития российской экономики. Страна действительно сталкивается с серьезными экономическими вызовами: санкциями, ростом бюджетных расходов, снижением инвестиций и ухудшением демографической ситуации.
В такой специфической реальности идея увеличить рабочее время может рассматриваться как один из возможных сценариев адаптации экономики. И вот уже провокационный тезис оказывается встроенным в более широкую картину угроз и проблем. Даже притом что развитые страны движутся по обратной модели — сокращают рабочее время.
Чтобы разобраться глубже, любопытно представить гипотетическую ситуацию, в которой подобные предложения могли бы стать реальностью, поскольку это позволяет мысленно нарисовать ориентир на пути к тому будущему, которое хотели бы видеть российские власти.
Выходит, что это движение к модели общества с ограниченными трудовыми правами граждан, где интересы государства всегда ставятся выше частных интересов. Такой сценарий напоминает элементы квазикрепостнической системы, где труд становится не столько выбором, сколько обязанностью.
Но есть и третий, наиболее важный уровень подобных заявлений. Они позволяют власти дистанцироваться от непопулярных идей. Проблема признается — экономика испытывает трудности. Однако ответственность за радикальные предложения перекладывается на представителей бизнеса или других публичных фигур.
Таким образом Кремль может тестировать реакцию общества, не ассоциируя напрямую себя с непопулярными инициативами. А заодно направляя народный гнев подальше от Спасской башни.
В результате возникает своеобразная система косвенной коммуникации. Власть не говорит напрямую о возможном ужесточении трудовой политики, но через заявления лояльных бизнесменов и экспертов доносит до общества соответствующие сигналы.
Если реакция оказывается слишком негативной, всегда можно дистанцироваться. Если же общество привыкает к теме, появляется пространство для дальнейших шагов в направлении нового крепостничества.
На этом фоне белорусская пропаганда выглядит менее гибкой, не столь изощренной. Она действует напрямую, не используя сложные политтехнологические механизмы.
Но ситуация постепенно меняется. По мере усиления экономической и информационной зависимости Минска от Москвы ее информационное влияние начинает играть все более заметную роль.
Российские медиа постепенно занимают все больше места в белорусском информационном пространстве. При этом альтернативные источники информации сталкиваются с растущими ограничениями. В таких условиях на белорусское общество все активнее воздействуют не только нарративы традиционной пропаганды режима Лукашенко, но и более сложные российские конструкции.
Это создает новую ситуацию. Если раньше белорусские независимые медиа и аналитики противостояли сравнительно грубой и прямолинейной пропаганде, то сейчас им придется все чаще сталкиваться с более тонкими и многоуровневыми информационными кампаниями. Российская пропагандистская машина обладает значительными наработками, денежными ресурсами, развитой системой экспертов и разнообразными каналами коммуникации.
В результате информационная борьба за Беларусь становится более сложной. Противостоять прямым заявлениям проще, чем анализировать косвенные сигналы и многоуровневые коммуникационные стратегии. Особенно в условиях, когда общество испытывает усталость от кризисов и склонно искать простые объяснения происходящего.
* * *
Таким образом, резонансные заявления как в России, так и в Беларуси — это не просто случайные реплики. Они отражают более глубокие процессы внутри авторитарных систем. Но если белорусская пропаганда пока остается достаточно примитивной, то российская демонстрирует все более сложные формы воздействия на общество.
Именно поэтому для белорусских независимых медиа и комментаторов все важнее не только критиковать официальные заявления, а глубоко их анализировать, вскрывать подоплеку. В условиях, когда усиливается информационное влияние России, вызовом становится борьба против более гибкой и профессионально выстроенной информационно-пропагандистской машины.
Коллаж: “Позірк“
В авторитарных системах публичные заявления часто играют роль пробных шаров. Они позволяют власти проверить реакцию общества, подготовить его к возможным решениям или сместить акценты в общественной дискуссии, чтобы увести ее от особенно острых тем.
И чем больше опыта у тех, кто обслуживает информационную машину режима, тем более сложными и многоуровневыми становятся подобные коммуникации и манипуляции.
У Лукашенко пропаганда в основном топорная
Белорусский режим в этом смысле устроен сравнительно просто. Пропаганда действует грубо, прямолинейно и зачастую эмоционально. Высказывания официальных лиц нередко выглядят как прямое давление на общество или демонстрация пренебрежения к его настроениям. Это делает режимную пропаганду заметной, понятной и закономерно малоэффективной.
Характерный пример — недавние заявления Александра Лукашенко при открытии поликлиники в Минске о том, что белорусы якобы тысячами просятся из Польши домой и что никаких проблем с медициной в стране нет.
Подобные заявления не только противоречат наблюдаемой реальности, но и воспринимаются обществом как откровенное вранье. Более того, они вызывают раздражение, поскольку демонстрируют разрыв между официальной картиной и повседневным опытом даже лояльных власти граждан.
Белорусская пропаганда в целом часто строится на подобной модели: отрицать очевидные проблемы, обвинять общество или списывать негатив на внешние факторы, а также пытаться заменить реальность декларациями.
Отсюда заявления, что кое-кому “не повезло с народом“, а трудовые ресурсы можно искать в экзотических проблемных странах.
Вспомним, как Лукашенко отреагировал в прошлом году на ропот соотечественников в связи с планами властей пригласить на работу 150 тысяч пакистанцев: “Не хотите чужих — работайте сами“. Такая риторика выглядит грубо и зачастую лишь усиливает недоверие к власти.
Что стоит за высказыванием Дерипаски?
Российский информационный дискурс демонстрирует более сложную и многослойную структуру. Показательным свежим примером стало резонансное заявление миллиардера Олега Дерипаски о необходимости работать по десять часов в сутки шесть дней в неделю в условиях трудностей, которые приходится испытывать России.
На первый взгляд, это просто скандальное высказывание бизнесмена. Однако подобные заявления выполняют сразу несколько функций.
Во-первых, тезис Дерипаски изначально носит провокационный характер. Он вызывает ожидаемый негатив, особенно учитывая статус автора — миллиардера, чье благосостояние многие россияне воспринимают как результат сомнительной приватизации. Уже это гарантирует широкий общественный резонанс и активное обсуждение темы.
Во-вторых, если абстрагироваться от эмоций, подобные заявления, в общем, не противоречат логике развития российской экономики. Страна действительно сталкивается с серьезными экономическими вызовами: санкциями, ростом бюджетных расходов, снижением инвестиций и ухудшением демографической ситуации.
В такой специфической реальности идея увеличить рабочее время может рассматриваться как один из возможных сценариев адаптации экономики. И вот уже провокационный тезис оказывается встроенным в более широкую картину угроз и проблем. Даже притом что развитые страны движутся по обратной модели — сокращают рабочее время.
Чтобы разобраться глубже, любопытно представить гипотетическую ситуацию, в которой подобные предложения могли бы стать реальностью, поскольку это позволяет мысленно нарисовать ориентир на пути к тому будущему, которое хотели бы видеть российские власти.
Выходит, что это движение к модели общества с ограниченными трудовыми правами граждан, где интересы государства всегда ставятся выше частных интересов. Такой сценарий напоминает элементы квазикрепостнической системы, где труд становится не столько выбором, сколько обязанностью.
Но есть и третий, наиболее важный уровень подобных заявлений. Они позволяют власти дистанцироваться от непопулярных идей. Проблема признается — экономика испытывает трудности. Однако ответственность за радикальные предложения перекладывается на представителей бизнеса или других публичных фигур.
Таким образом Кремль может тестировать реакцию общества, не ассоциируя напрямую себя с непопулярными инициативами. А заодно направляя народный гнев подальше от Спасской башни.
В результате возникает своеобразная система косвенной коммуникации. Власть не говорит напрямую о возможном ужесточении трудовой политики, но через заявления лояльных бизнесменов и экспертов доносит до общества соответствующие сигналы.
Если реакция оказывается слишком негативной, всегда можно дистанцироваться. Если же общество привыкает к теме, появляется пространство для дальнейших шагов в направлении нового крепостничества.
Важно видеть подоплеку
На этом фоне белорусская пропаганда выглядит менее гибкой, не столь изощренной. Она действует напрямую, не используя сложные политтехнологические механизмы.
Но ситуация постепенно меняется. По мере усиления экономической и информационной зависимости Минска от Москвы ее информационное влияние начинает играть все более заметную роль.
Российские медиа постепенно занимают все больше места в белорусском информационном пространстве. При этом альтернативные источники информации сталкиваются с растущими ограничениями. В таких условиях на белорусское общество все активнее воздействуют не только нарративы традиционной пропаганды режима Лукашенко, но и более сложные российские конструкции.
Это создает новую ситуацию. Если раньше белорусские независимые медиа и аналитики противостояли сравнительно грубой и прямолинейной пропаганде, то сейчас им придется все чаще сталкиваться с более тонкими и многоуровневыми информационными кампаниями. Российская пропагандистская машина обладает значительными наработками, денежными ресурсами, развитой системой экспертов и разнообразными каналами коммуникации.
В результате информационная борьба за Беларусь становится более сложной. Противостоять прямым заявлениям проще, чем анализировать косвенные сигналы и многоуровневые коммуникационные стратегии. Особенно в условиях, когда общество испытывает усталость от кризисов и склонно искать простые объяснения происходящего.
* * *
Таким образом, резонансные заявления как в России, так и в Беларуси — это не просто случайные реплики. Они отражают более глубокие процессы внутри авторитарных систем. Но если белорусская пропаганда пока остается достаточно примитивной, то российская демонстрирует все более сложные формы воздействия на общество.
Именно поэтому для белорусских независимых медиа и комментаторов все важнее не только критиковать официальные заявления, а глубоко их анализировать, вскрывать подоплеку. В условиях, когда усиливается информационное влияние России, вызовом становится борьба против более гибкой и профессионально выстроенной информационно-пропагандистской машины.
Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
