Утерянная «тефлоновость» Лукашенко
Российский журналист, главный редактор сайта Carnegie.ru Александр Баунов в интервью «Эхо Москвы» рассказал о том, что произошло с имиджем Александра Лукашенко.
- В одном из материалов на сайте вы называете то, что происходит сейчас вокруг Александра Лукашенко, «имиджевым кризисом нового уровня». Можете пояснить, согласны ли вы с автором этой публикации и в чем вы видите этот кризис, в чем новый уровень?
- Ну речь идет о том, что лидер авторитарного режима, который умеет хранить баланс между опорами этого режима и является мастером внешнеполитического лавирования, каким до недавнего времени был Лукашенко, он обладает определенной тефлоновостью. Помните, мы все говорили о тефлоновом Путине?
- Не прилипает?
- Ничего к нему не прилипало. Абсолютно страшные события – были теракты в столице, был «Курск», было много чего ужасного, о чем мы, кстати, не всегда помним, когда говорим, что лучший срок Путина это первый, когда было еще много свободы, экономика росла. Но во время первого срока Путина Россия еще воевала на собственной территории, была намного беднее, — об этом тоже нельзя забывать.
Так вот если бы вдруг вернулись в наше неприятное, гораздо менее свободное время события, которые мы переживали в первый срок Путина, не факт, что мы отнеслись бы к ним с радостью. Даже если бы они вернулись с той степенью свободы, которая им сопутствовала. Лучше, конечно, свобода без тех событий.
- Это правда.
- Так вот была у него такая тефлоновость, которую он отчасти до сих пор не утратил, хотя, конечно, чем больше человек находится у власти, тем труднее ему ее сохранять – просто потому, что остается осадок. Осадок любых неприятных событий, любых тяжелых решений. Можно, умело манипулируя общественным мнением и умело переставляя фигуры в своем окружении, от себя каким-то образом отодвигать последствия неверных решений, но все равно за много лет они накапливаются. И в этом один из смыслов смены власти.
Но вот Лукашенко, между прочим, несмотря на то, что он «последний диктатор Европы» уже много лет, десятилетий, умел каким-то образом свою тефлоновость поддерживать. Она не была путинского уровня, но она была.
Сейчас ровно обратная ситуация — я поддерживаю термин Артема Шрайбмана, «антитефлоновость» – когда от вас отлетают неприятности и когда любое неприятное событие, которое может быть приписано вам исследователями и журналистами, толкуется в этом зазоре между вами и другими — вероятность того, что это произошло само по себе, или вероятность того, что это решение принял кто-то другой, или что этого на самом деле нет, или что это нужно понимать как-то иначе – вот этого свойства Лукашенко лишился. У него нет того зазора, особенно для западных толкователей, в который можно впихнуть положительное, приемлемое для Лукашенко толкование.
- Его это как-то угнетает, лично или как политика? Или ему вообще по барабану?
- Мне кажется, что это совершенно другое его состояние. Все-таки Лукашенко в последние годы, между Крымом и прошлым летом, как ни странно, умел очень выверенный баланс держать между Москвой и Европой. Недаром Минские соглашения именно Минские соглашения, а не какие-нибудь Варшавские или Рижские. То есть, он умел продать себя как площадка равноудаленная, вернее, равно близкая Европе, Москве и Киеву, что важно. Он не признавал присоединение Крыма к России, и до сих пор, кстати, не признает. Он, кстати, не признал независимость Абхазии и Южной Осетии — так и не удалось это из него выдавить.
{banner_news_show}
Он, в общем, такой жесткий переговорщик был в отношениях с Москвой. И это в Европе видели и до какого-то момента ценили. Собственно, до того момента, когда он не смог доказать на выборах, что он, пусть при помощи авторитарных манипуляций, но вышел победителем – посадил всех своих оппонентов, и случайный человек, допущенный до выборов, — ну, относительно случайный, думаю, что с его стороны это был даже троллинг, Светлана Тихановская, «посмотрим, как вы за нее проголосуете» — скорее всего вышла с результатом, сопоставимым с результатом Лукашенко, — как минимум. Мы не можем сказать точно, это все не подсчитано, но тем не менее.
И вот после этого, конечно, все посыпалось. После этого он потерял свое положение, равно удаленное от Москвы и Европы, — как бы близко к Москве… скорее, не Европы, а Киева. И теперь все, что ни происходит плохого, все, что есть подозрительного в Беларуси, все толкуется не в его пользу и все толкуется как его личные решения.
Характерный пример – военные склады, которые в репортаже СNN были описаны как возможный лагерь, политический, конкреционный лагерь для диссидентов. С набором доказательств, которые в любой другой ситуации в качественной прессе не прошел бы верификацию, проверку — ну, вышки, ну, проволока, ну какие-то здания, ну, не пускают журналистов – это описание любого военного и даже не обязательно военного объекта — нечто, куда не пускают иностранцев – эка невидаль.
Но ситуация такая, что даже такой невинный набор характеристик, и объект с такими характеристиками может быть назван концлагерем. И репортаж об этом может выйти на ведущем мировом СМИ, и, в общем, этого достаточно для того, чтобы люди поверили: да, так и есть, наверное, это концлагерь.
- В одном из материалов на сайте вы называете то, что происходит сейчас вокруг Александра Лукашенко, «имиджевым кризисом нового уровня». Можете пояснить, согласны ли вы с автором этой публикации и в чем вы видите этот кризис, в чем новый уровень?
- Ну речь идет о том, что лидер авторитарного режима, который умеет хранить баланс между опорами этого режима и является мастером внешнеполитического лавирования, каким до недавнего времени был Лукашенко, он обладает определенной тефлоновостью. Помните, мы все говорили о тефлоновом Путине?
- Не прилипает?
- Ничего к нему не прилипало. Абсолютно страшные события – были теракты в столице, был «Курск», было много чего ужасного, о чем мы, кстати, не всегда помним, когда говорим, что лучший срок Путина это первый, когда было еще много свободы, экономика росла. Но во время первого срока Путина Россия еще воевала на собственной территории, была намного беднее, — об этом тоже нельзя забывать.
Так вот если бы вдруг вернулись в наше неприятное, гораздо менее свободное время события, которые мы переживали в первый срок Путина, не факт, что мы отнеслись бы к ним с радостью. Даже если бы они вернулись с той степенью свободы, которая им сопутствовала. Лучше, конечно, свобода без тех событий.
- Это правда.
- Так вот была у него такая тефлоновость, которую он отчасти до сих пор не утратил, хотя, конечно, чем больше человек находится у власти, тем труднее ему ее сохранять – просто потому, что остается осадок. Осадок любых неприятных событий, любых тяжелых решений. Можно, умело манипулируя общественным мнением и умело переставляя фигуры в своем окружении, от себя каким-то образом отодвигать последствия неверных решений, но все равно за много лет они накапливаются. И в этом один из смыслов смены власти.
Но вот Лукашенко, между прочим, несмотря на то, что он «последний диктатор Европы» уже много лет, десятилетий, умел каким-то образом свою тефлоновость поддерживать. Она не была путинского уровня, но она была.
Сейчас ровно обратная ситуация — я поддерживаю термин Артема Шрайбмана, «антитефлоновость» – когда от вас отлетают неприятности и когда любое неприятное событие, которое может быть приписано вам исследователями и журналистами, толкуется в этом зазоре между вами и другими — вероятность того, что это произошло само по себе, или вероятность того, что это решение принял кто-то другой, или что этого на самом деле нет, или что это нужно понимать как-то иначе – вот этого свойства Лукашенко лишился. У него нет того зазора, особенно для западных толкователей, в который можно впихнуть положительное, приемлемое для Лукашенко толкование.
- Его это как-то угнетает, лично или как политика? Или ему вообще по барабану?
- Мне кажется, что это совершенно другое его состояние. Все-таки Лукашенко в последние годы, между Крымом и прошлым летом, как ни странно, умел очень выверенный баланс держать между Москвой и Европой. Недаром Минские соглашения именно Минские соглашения, а не какие-нибудь Варшавские или Рижские. То есть, он умел продать себя как площадка равноудаленная, вернее, равно близкая Европе, Москве и Киеву, что важно. Он не признавал присоединение Крыма к России, и до сих пор, кстати, не признает. Он, кстати, не признал независимость Абхазии и Южной Осетии — так и не удалось это из него выдавить.
{banner_news_show}
Он, в общем, такой жесткий переговорщик был в отношениях с Москвой. И это в Европе видели и до какого-то момента ценили. Собственно, до того момента, когда он не смог доказать на выборах, что он, пусть при помощи авторитарных манипуляций, но вышел победителем – посадил всех своих оппонентов, и случайный человек, допущенный до выборов, — ну, относительно случайный, думаю, что с его стороны это был даже троллинг, Светлана Тихановская, «посмотрим, как вы за нее проголосуете» — скорее всего вышла с результатом, сопоставимым с результатом Лукашенко, — как минимум. Мы не можем сказать точно, это все не подсчитано, но тем не менее.
И вот после этого, конечно, все посыпалось. После этого он потерял свое положение, равно удаленное от Москвы и Европы, — как бы близко к Москве… скорее, не Европы, а Киева. И теперь все, что ни происходит плохого, все, что есть подозрительного в Беларуси, все толкуется не в его пользу и все толкуется как его личные решения.
Характерный пример – военные склады, которые в репортаже СNN были описаны как возможный лагерь, политический, конкреционный лагерь для диссидентов. С набором доказательств, которые в любой другой ситуации в качественной прессе не прошел бы верификацию, проверку — ну, вышки, ну, проволока, ну какие-то здания, ну, не пускают журналистов – это описание любого военного и даже не обязательно военного объекта — нечто, куда не пускают иностранцев – эка невидаль.
Но ситуация такая, что даже такой невинный набор характеристик, и объект с такими характеристиками может быть назван концлагерем. И репортаж об этом может выйти на ведущем мировом СМИ, и, в общем, этого достаточно для того, чтобы люди поверили: да, так и есть, наверное, это концлагерь.