Парень написал на девушку донос за то, что она не согласилась с ним встречаться
«Он мне сказал, что напишет на меня заявление, потому что он знает, какие у меня сохраненки. Я подумала, что это бред».
Анна Курис — 23‑летняя девушка из Барановичей, которую осудили за более чем 200 сторис из архива в Instagram с критикой войны. Ее полтора года продержали в заключении, а затем выдворили из страны. Она рассказала «Вясне» об отсутствии адекватной медицинской помощи, равнодушии тюремной администрации и тяжелых условиях быта.
Первоначально Анну задержали по административной статье. Она предполагает, что заявление на нее написал парень, с которым она отказалась встречаться.
{banner_300x300_news_2}
Первые 10 дней она провела в ИВС. Несмотря на лето, там было очень холодно, женщины спали на полу. Передачи передали только через три дня. Там худший рацион из всех мест, где была Анна.
До колонии Анна несколько месяцев провела в СИЗО Бреста с другими политзаключенными. Среди них была девушка, которая написала донос на своего парня — якобы, он участвовал в митинге. В итоге сказали, что у него состава преступления нет, а у нее — есть. И посадили за участие в маршах. Была политзаключенная, которая сидела за донат в пять евро в фонд спортивной солидарности. И еще одна соседка — женщина, которая сидела за митинг в 2020 году. Пока она была в заключении, ее сына забрали в интернат, потому что родственники не хотели его забирать.
В СИЗО Бреста заключенные сталкиваются с фактическим отсутствием медицинской помощи. У Анны были проблемы с кишечником, но лекарств не было.
Поэтому она просто лежала на полу, плакала и была готова, чтобы сотрудники писали на нее рапорты — лишь бы что-то изменилось.
Ситуация улучшилась, только благодаря активному вмешательству ее бабушки, которая писала жалобы в Минздрав и ходила на приемы к руководству СИЗО. В результате Анне разрешили постельный режим на 4 часа в день, что существенно облегчило ее состояние. В колонии Гомеля проблемы с кишечником почти полностью исчезли, обострившись лишь один раз на почве стресса из-за работы.
В заключении саму Анну преследовали мигрени, которые в очередной раз показывали равнодушие со стороны сотрудников колонии — они просто «не верили» в головную боль. Врач отказалась выдать какие-то лекарства, когда Анна была на длительном свидании, аргументируя это нормальной температурой, давлением и тем, что она «тоже спит с головной болью».
К концу 2024 года в колонии закончились даже базовые препараты (от простуды, обезболивающие) из-за отсутствия финансирования. Заключенным предлагали заказывать их из дома. Но в еще более уязвимом положении находились иностранки.
Если же кому-то из заключенных становилось плохо на территории колонии, в санчасть ее несли другие заключенные, но не на носилках, а в одеяле.
Анна рассказывает, что в гомельской колонии прессинг касался всех групп женщин — попадали под него и люди с инвалидностью, и пожилые женщины.
Однажды политзаключенная наблюдала из окна цеха, как женщина с инвалидностью (у нее был диагноз эпилепсия) в мороз около четырех часов вымакивала огромную лужу тряпкой в ведро.
Упоминает Анна и случаи, когда администрация и сотрудники использовали обыски и проверку формы для унижения достоинства женщин. Одну из девушек вызвали на досмотр из-за ложного доноса о наличии пирсинга в интимных местах.
Почти все заключенные работают на швейном производстве («швейке»). Анна описывает это как тяжелый процесс, сопряженный с психологическим давлением, мизерной оплатой и абсурдными наказаниями. Например, она получала около 20 рублей в месяц, так как основная сумма вычиталась за питание, одежду, иски и другие расходы. Тех, кто не умеет шить, заставляют учиться в условиях постоянного стресса.
В итоге у нее получилось перейти на позицию лекальщика (разметки ткани мелом). Это нравилось девушке больше, и она даже ускорила многие процессы. Однако ее нашли, за что наказать.
Но физическая работа в колонии не ограничивается цехом, их постоянно привлекают к хозяйственным работам. Например, они таскают в огромных тележках песок, цемент и камни
Еще Анна вспоминает случай, когда один из оперативников приказал взять воду, добавить какой-то шампунь, чтобы была пена, и вылить его на деревянный пол, чтобы потом вымыть. Когда женщины начали мыть пол, пришли контролеры и стали ругать их, что они заливают отряд внизу.
Жизнь девушки после освобождения началась с неожиданной депортации в Украину. Анна не ожидала освобождения, потому что думала, что освобождают медийных людей. Несмотря на первоначальный стресс, она описывает процесс адаптации как очень быстрый и успешный.
Сейчас Анна прошла медицинское обследование и обучилась на курсах маникюра. Но главным отличием в новой жизни стало отсутствие постоянного страха перед силовиками.
Анна Курис. Фото: ПЦ «Вясна»
Анна Курис — 23‑летняя девушка из Барановичей, которую осудили за более чем 200 сторис из архива в Instagram с критикой войны. Ее полтора года продержали в заключении, а затем выдворили из страны. Она рассказала «Вясне» об отсутствии адекватной медицинской помощи, равнодушии тюремной администрации и тяжелых условиях быта.
«Я сидела за то, что была против войны»
Первоначально Анну задержали по административной статье. Она предполагает, что заявление на нее написал парень, с которым она отказалась встречаться.
«Он мне сказал, что напишет на меня заявление, потому что он знает, какие у меня сохраненки, — вспоминает девушка. — Я подумала, что это бред. Тогда я отделалась административкой. Но через полгода мне пришло уведомление, что на меня завели дело по уголовной статье, потому что нашли истории в архиве инстаграм. Надеялась на «домашнюю химию», но дали реальный срок.
По сути, я сидела за то, что была против войны. В 2020 году мне было 17 лет, я нигде не участвовала и никуда не ходила. И когда я сидела в СИЗО, думала, что меня отпустят на «химию», и я больше не буду ничего писать и комментировать, буду сидеть тихо. Но когда меня посадили, я поняла, что расскажу вообще все».
По сути, я сидела за то, что была против войны. В 2020 году мне было 17 лет, я нигде не участвовала и никуда не ходила. И когда я сидела в СИЗО, думала, что меня отпустят на «химию», и я больше не буду ничего писать и комментировать, буду сидеть тихо. Но когда меня посадили, я поняла, что расскажу вообще все».
{banner_300x300_news_2}
Первые 10 дней она провела в ИВС. Несмотря на лето, там было очень холодно, женщины спали на полу. Передачи передали только через три дня. Там худший рацион из всех мест, где была Анна.
«Я выжила только на чае, — вспоминает девушка. — На десятый день меня забрала скорая, потому что я стала задыхаться. Наверное, это было от стресса, потому что в больнице все прошло само.
При задержании у меня забрали телефон. А я состояла в учебном чате, где мы просто делились «домашкой». В итоге забрали девочку, которая была админом этого чата, и мальчика, который поделился там какой-то неполитической новостью, и еще одну девочку. Они все отсидели по 10 суток. Еще со мной в ИВС сидела женщина, которую задержали за пересланное мужу сообщение о землятрясении в Турции».
При задержании у меня забрали телефон. А я состояла в учебном чате, где мы просто делились «домашкой». В итоге забрали девочку, которая была админом этого чата, и мальчика, который поделился там какой-то неполитической новостью, и еще одну девочку. Они все отсидели по 10 суток. Еще со мной в ИВС сидела женщина, которую задержали за пересланное мужу сообщение о землятрясении в Турции».
«Сотрудники не верили в головную боль»
До колонии Анна несколько месяцев провела в СИЗО Бреста с другими политзаключенными. Среди них была девушка, которая написала донос на своего парня — якобы, он участвовал в митинге. В итоге сказали, что у него состава преступления нет, а у нее — есть. И посадили за участие в маршах. Была политзаключенная, которая сидела за донат в пять евро в фонд спортивной солидарности. И еще одна соседка — женщина, которая сидела за митинг в 2020 году. Пока она была в заключении, ее сына забрали в интернат, потому что родственники не хотели его забирать.
В СИЗО Бреста заключенные сталкиваются с фактическим отсутствием медицинской помощи. У Анны были проблемы с кишечником, но лекарств не было.
Поэтому она просто лежала на полу, плакала и была готова, чтобы сотрудники писали на нее рапорты — лишь бы что-то изменилось.
Ситуация улучшилась, только благодаря активному вмешательству ее бабушки, которая писала жалобы в Минздрав и ходила на приемы к руководству СИЗО. В результате Анне разрешили постельный режим на 4 часа в день, что существенно облегчило ее состояние. В колонии Гомеля проблемы с кишечником почти полностью исчезли, обострившись лишь один раз на почве стресса из-за работы.
«Мне рассказывали историю, как у женщины было кровотечение — внематочная беременность, — но скорую ей не вызывали до последнего, — говорит Анна. — Когда врачи все же приехали, они сказали, что еще пару часов — и женщина бы умерла. Другая девушка упала со второго яруса кровати. Нога у нее была синяя, она не могла ходить. Но ей не сделали никакого снимка — просто наложили бинты».
В заключении саму Анну преследовали мигрени, которые в очередной раз показывали равнодушие со стороны сотрудников колонии — они просто «не верили» в головную боль. Врач отказалась выдать какие-то лекарства, когда Анна была на длительном свидании, аргументируя это нормальной температурой, давлением и тем, что она «тоже спит с головной болью».
«В колонии дежурный врач-психиатр выдавал таблетки от давления, которые не помогают при мигрени, — рассказывает Анна. — Но если голова начинала болеть с утра, иногда я понимала, что из-за нехватки времени я либо чищу зубы, либо иду за таблеткой».
К концу 2024 года в колонии закончились даже базовые препараты (от простуды, обезболивающие) из-за отсутствия финансирования. Заключенным предлагали заказывать их из дома. Но в еще более уязвимом положении находились иностранки.
«У одной из украинок, которая сидела за наркотики, были проблемы со щитовидкой, — рассказывает Анна. — По ней это было даже видно из-за опухлости, поэтому ей постоянно нужны были гормоны. Но они закончились, а она не смогла ничего сделать, потому что родственников в Беларуси у нее нет, а из Украины было проблемно доставить».
Если же кому-то из заключенных становилось плохо на территории колонии, в санчасть ее несли другие заключенные, но не на носилках, а в одеяле.
«Это ненормально, ненормально»
Анна рассказывает, что в гомельской колонии прессинг касался всех групп женщин — попадали под него и люди с инвалидностью, и пожилые женщины.
Однажды политзаключенная наблюдала из окна цеха, как женщина с инвалидностью (у нее был диагноз эпилепсия) в мороз около четырех часов вымакивала огромную лужу тряпкой в ведро.
«Руководство посчитало, что это достаточно справедливо — чтобы человек на морозе вымывал лужу тряпкой за вынесенный кусочек хлеба из столовой, — говорит Анна. — Еще одну политзаключенную позвали на КПП якобы для освобождения, но потом снова задержали сразу же».
Упоминает Анна и случаи, когда администрация и сотрудники использовали обыски и проверку формы для унижения достоинства женщин. Одну из девушек вызвали на досмотр из-за ложного доноса о наличии пирсинга в интимных местах.
«Ей сказали: «Раздевайся, досмотрим», — вспоминает Анна. — А потом — «садись и раздвигай ноги…» Это ненормально, просто ненормально… Еще один из оперативников срывал прозрачные окошки для бейджей прямо с груди девушек. Просто так отрывал его — это обычное домогательство».
«На меня составили рапорт за нарисованного мелом котенка»
Почти все заключенные работают на швейном производстве («швейке»). Анна описывает это как тяжелый процесс, сопряженный с психологическим давлением, мизерной оплатой и абсурдными наказаниями. Например, она получала около 20 рублей в месяц, так как основная сумма вычиталась за питание, одежду, иски и другие расходы. Тех, кто не умеет шить, заставляют учиться в условиях постоянного стресса.
«Там есть мастера — это гражданские люди, которые следят за процессом, — говорит Анна. — У нас был просто отвратительный мастер. Меня посадили за машинку, а у меня ничего не получалось (я и не особо хотела). А мне говорят, что нужно шить быстро! И вот два месяца, которые я сидела, они на меня постоянно орали».
В итоге у нее получилось перейти на позицию лекальщика (разметки ткани мелом). Это нравилось девушке больше, и она даже ускорила многие процессы. Однако ее нашли, за что наказать.
«На меня составили рапорт за нарисованного мелом котенка на ткани, — улыбается Анна. — Я хотела поднять настроение людям, это совсем не портило ткань, потому что я сразу его стерла. Вся бригада была в восторге. Все меня всегда благодарили.
А сотрудница дала писать мне объяснение, почему я нарисовала котенка. Я спрашиваю, серьезно ли мне писать, что я хотела поднять людям настроение? Она говорит: «Пишите: я нарисовала котенка по собственной недисциплинированности. Еще одна политзаключенная пенсионерка получила рапорт за то, что поделилась с другой пенсионеркой долькой мандарина».
А сотрудница дала писать мне объяснение, почему я нарисовала котенка. Я спрашиваю, серьезно ли мне писать, что я хотела поднять людям настроение? Она говорит: «Пишите: я нарисовала котенка по собственной недисциплинированности. Еще одна политзаключенная пенсионерка получила рапорт за то, что поделилась с другой пенсионеркой долькой мандарина».
Но физическая работа в колонии не ограничивается цехом, их постоянно привлекают к хозяйственным работам. Например, они таскают в огромных тележках песок, цемент и камни
Еще Анна вспоминает случай, когда один из оперативников приказал взять воду, добавить какой-то шампунь, чтобы была пена, и вылить его на деревянный пол, чтобы потом вымыть. Когда женщины начали мыть пол, пришли контролеры и стали ругать их, что они заливают отряд внизу.
«Еще у меня была куратор Дроздова, — рассказывает Анна. — Она как-то вызвала меня поговорить, кто я и за что сижу. Я объяснила. Она говорит: «Надо было ехать воевать. Вы или едьте, или молчите».
«Когда я увидела украинский флаг, была в полном восторге»
Жизнь девушки после освобождения началась с неожиданной депортации в Украину. Анна не ожидала освобождения, потому что думала, что освобождают медийных людей. Несмотря на первоначальный стресс, она описывает процесс адаптации как очень быстрый и успешный.
«Я была уверена, что нас сейчас будут расстреливать, — вспоминает Анна первые мысли после того, как в колонии ей сказали собираться. — Я сидела и плакала. Нам связали руки скотчем и повезли куда-то. Уже когда я увидела украинский флаг, была в полном восторге. Я попала, куда хотела, потому что с детства очень люблю Украину. Правда, там нельзя было остаться и я выбрала Литву.
В колонии нам показывали, как плохо живут беженцы в Европе. Что они живут на вокзале, питаются кашей… Я смотрела и понимала, что вряд ли нам показывают реальные события, но есть люди, которые этому верят».
В колонии нам показывали, как плохо живут беженцы в Европе. Что они живут на вокзале, питаются кашей… Я смотрела и понимала, что вряд ли нам показывают реальные события, но есть люди, которые этому верят».
Сейчас Анна прошла медицинское обследование и обучилась на курсах маникюра. Но главным отличием в новой жизни стало отсутствие постоянного страха перед силовиками.
«В Беларуси я сидела, тряслась, — вспоминает она. — Вижу человека в форме — все, у меня начинается просто… Я думала, что я до конца жизни буду… просто трястись. Но еще как только увидела украинских полицейских, сразу подумала: «Господи, какие прекрасные люди, как меня и правда охраняют. И мне так спокойно!»