Данейко: «Моисей водил по пустыне сорок лет. Белорусы сократили этот путь вдвое»
— Павел, ты сейчас считаешься у нас таким коллективным экономическим гуру — ты лично, ИПМ и BEROC. Вы все знаете про экономику: что было, что будет, чем сердце успокоится. Что сейчас происходит в мире и как это сказывается на нас?
— Ну, начнем с того, что мы не знаем точно, а имеем мнение. При этом понимаем, что любое мнение может быть ошибочно. Поэтому мы всегда проверяем и корректируем свои позиции. Все наши представления о мире — набор гипотез, и сказать, что мы знаем правду, было бы не совсем верно. Просто надо помнить, что и другие ее не знают.
— Надо помнить, что твой собеседник и наши читатели знают еще меньше, чем ты.
Может появиться реальная безработица
— Что происходит в мире? Ответ простой: пандемия. Она схлопнула мировую экономику. В связи с этим и Беларусь испытывает определенные проблемы.
— А в чем эти проблемы выражаются применительно к Беларуси?
— Возникли экспортные, торговые барьеры. Легли внутренние рынки; самое очевидное — туризм. Ресторанный бизнес. Все, что говорят по телевизору (а под телевизором я имею в виду Euronews или ВВС), — правда.
— А схлопывание, например, ресторанного бизнеса сильно сказывается на белорусской экономике? Потому что все к этому несерьезно относятся.
— Ну, у нас он схлопнулся на фоне других стран минимально. Твой вопрос предполагает, что есть какие-то более важные отрасли, какие-то менее важные. Нет, каждый вносит свой вклад. И снижение этого вклада значимо для всей экономики. Мы же видим: часть ресторанов закрылась, люди потеряли работу. Мы можем столкнуться с тем явлением, которого у нас раньше не было, — с появлением реальной безработицы. Раньше ее у нас не было.
— А что у нас было?
— Теория говорит, что 4 % не занятых в экономике людей, — это нормальное явление. Люди все время меняют работу, заканчивают университеты, возвращаются из армии. Всегда есть какая-то пауза. Наша экономика совершенно нормально справлялась с высвобождением рабочей силы в госсекторе благодаря двум факторам. Первый — развитие частного бизнеса. Надо понимать, что доминирующую долю внутреннего валового продукта (ВВП) производит частный бизнес. 56 % экспорта генерирует частный бизнес. У нас часто говорят, что был застой, падение, хотя в последние годы значимо схлопывалась численность занятых в государственном секторе, но безработицы не возникло, потому что частный сектор быстро развивался и поглощал освобождавшуюся рабочую силу. А сейчас может возникнуть проблема, если частный бизнес тормознется в своем развитии. Ведь что такое развитие? Это инвестирование. А инвестирование — это всегда риски. И когда возникают такие уровни неопределенности, которые сейчас есть в политической и социально-экономической ситуации, то, конечно, многие инвестиционные проекты будут заморожены, отложены. А некоторые отменены вообще. И некому будет поглощать свободную рабочую силу. А она будет освобождаться из государственных компаний, которые очевидно находятся в худшем состоянии, и там опять будут проходить сокращения.
— А второй фактор?
— Белорусы — очень мобильные. Надо — поедут работать в России, в Украине, Польше, Литве. Поэтому у нас такая пульсирующая рабочая сила. Когда у нас плохо — народ разъезжается, когда ситуация становится лучше — народ возвращается на растущие рабочие места. Поэтому в обозримом значимом периоде у нас не было такой проблемы, как безработица.
— А сейчас она будет?
— Мы не знаем наверняка. Мы говорим: сейчас сложились такие условия, что шансы, что безработица будет, стали значимыми. Раньше их не было.
Государство и частный бизнес: причины застоя и развития
— Ты сказал, что частный бизнес принимал рабочую силу, высвобождавшуюся с государственных предприятий. Но ведь государственные предприятия все время поддерживались. И директорам и министрам все время говорили: не вздумайте сокращать! Мы должны обеспечивать занятость населения! А тут оказывается, что занятость обеспечивали совсем другие люди. Как политика, направленная на поддержание занятости на госпредприятиях, на самом деле оборачивалась сокращениями?
— Вопрос не ко мне, я политикой не занимаюсь. Я оперирую фактами, статистикой. А на политические вопросы должны отвечать те, кто ими занимается.
— А чем вы занимаетесь? Статистикой?
— Мы не занимаемся статистикой. Мы занимаемся экономическим анализом.
— Можно ли на основании ваших прогнозов представить себе, будут ли в ближайшее время реализовываться какие-то крупные социальные программы?
— Ты опять спрашиваешь о правительственной политике…
— Спрашиваю! Ты говоришь: возможно, продолжится торможение развития частного сектора и схлопывание госсектора. Будут освобождаться люди, которым некуда будет идти…
— Будут, потому что проблема еще и в закрытии границ. Раньше народ выезжал, а теперь с этим трудно.
— Что будет с теми, кто получает стабильную заработную плату на фоне нестабильно растущих цен?
— Реальный доход будет падать.
— А как жить?!
— Ну, ты даешь! Люди будут искать какое-то решение. Сокращать потребление будут. Так всегда происходит. Будут искать какие-то приработки.
— Но приработки тоже не могут быть бесконечными! Мне 56 лет, я не смогу найти дополнительный приработок.
— Если при этой зарплате будет инфляция, будут расти цены, уровень жизни естественно продолжит снижаться…
— Но можно ли предположить, что какие-то направления в экономике будут замедлять свой рост, какие-то наоборот — развиваться?
— Одна из проблем, существующих в нашей стране, — отсутствие отраслевой политики. Экономика развивается тогда, когда доля отраслей с низкой добавленной стоимостью сокращается, некоторые отрасли ликвидируются. А доля отраслей с высокой добавленной стоимостью растет. Только тогда мы можем обеспечить высокую динамику экономики. Например, сорок или пятьдесят лет назад Швеция была страной металлургов и судостроителей. Сейчас таких отраслей там нет.
— А что там есть?
— Открываем статистику и смотрим: IT, услуги, высокотехнологические отрасли, химия, офигенная розница — IKEA мы все знаем. Это же не судостроение, правда? Отрасли, которые генерировали малую добавленную стоимость, переехали в Китай, потому что там дешевая рабочая сила. Так можно зарабатывать больше.
Нужно понимать, что некоторые отрасли будут сворачиваться. Например, швейная промышленность. Она жестко зависит от уровня зарплаты в стране. Швея тысячу долларов получать у нас не может, потому что тогда произведенный ею продукт невозможно продать. В легкой промышленности зарабатывают розница и брэнды, а где шить — второе дело. Сейчас китайская швейная промышленность переезжает в Камбоджу и другие страны, потому что при растущем уровне зарплат в Китае работа швеи становится бессмысленной. Для экономики важнее, чтобы китайская швея собирала электронику. А у нас нет отраслевой политики. Нет понимания того, какие отрасли будут сворачиваться и что мы будем делать в этих отраслях, чтобы это сворачивание проходило в наименее болезненной форме для страны и людей.
Директору, принесшему прибыли на десять миллионов, повысят план
— Но у нас ведь государство все время вкладывает деньги в отрасли промышленности!
— Нужно инвестиции не только в сами отрасли, а в инфраструктуру. Если у нас развиваются высокотехнологические отрасли, то нужны инвестиции в Академию наук, в систему высшего образования, которая будет готовить людей, необходимых для этой отрасли, и их профессионализм будет адекватным. У нас нет такой четкой политики. Это связано еще и с тем, что не существует равенства прав собственности. Государство заботится о государственных компаниях, а не об отрасли в целом. А если мы берем некоторые отрасли, то в них свыше 50 % — частные компании. Они развиваются сами по себе; никакой стимулирующей политики для них нет. А опыт таких успешных стран, как Южная Корея или Тайвань, показывает: без такой политики долгосрочное развитие невозможно.
— То есть, мы не обеспечиваем развитие госсектора, он схлопывается; мы не стимулируем развитие частного сектора…
— Это разные проблемы. Это вопрос эффективности. У нас есть государственные компании, которые нормально развиваются.
— Ну, например?
— Например, машиностроение. А в деревообработке наоборот. У «госов», у большинства, плохо, а частники зарабатывают хорошо: двигаются вперед, создают новое производство. Госсектор просто неэффективно управляется.
— А почему?
— Потому что мотивации у директора нет. Мы в ИПМ привозили директора «REFA». «REFA» — германская ассоциация, созданная в 1929 году для подготовки менеджеров, чтобы они могли решать задачи с минимальными затратами. Для нас это большая проблема. Советское производство, наследниками которого мы являемся, было всегда ориентировано на качество. Оборонная промышленность являлась основным заказчиком, и качество там обеспечивалось железно: пушка не может не стрелять. Но никто никогда не считал, сколько стоит пушка, ведь главное — чтобы она стреляла. И мы по-прежнему живем в тени этой концепции. У нас нет культуры оптимизации затрат на производстве. Но даже если в схлопывающихся отраслях оптимизировать затраты, ты в рыночной ситуации можешь выйти на достаточно неплохой итог…
— Так что «REFA»?
— Он рассказал, что на BMW есть такое условие: если ты внес рационализаторское предложение, и оно принесло сколько-то прибыли, то 50 % от этой прибыли идет тому, кто его внес. И один рабочий предложил изменения, которые принесли пять миллионов евро прибыли. И он получил свои два с половиной миллиона. Вот у меня вопрос: если наш директор создаст такой результат, что размер прибыли достигнет десять миллионов, что он получит?
— Его назначат заместителем министра и дадут премию в 500 долларов.
— Получит премию — и получит план на следующий год добавить в таком же темпе. Потому что наше стратегическое планирование идет не от оценки будущего и возможностей, а от того, как это было вчера. Я говорю только об одном элементе мотивации. И если не поменять мотивацию, то как бы ты не менял управление, трудно ожидать, что динамика госсектора изменится.
У нас еще много идеологем: государственные компании плохие, а частные — хорошие; приватизация — хорошо, и так далее. На самом деле, приватизация — такой же инструмент, как и национализация. На западе во время кризиса это не называется национализацией, но контрольные пакеты в некоторых компаниях получает государство. Вопрос приватизации у нас возник в рамках идеологемы противостояния двух систем: хорошей и плохой. В хорошей все должно быть частным, поэтому нужна приватизация. А почему? Потому что это хорошо. Но приватизация — только инструмент в отраслевой политике. Мы должны понимать: конкретная отрасль развивается на базе национального капитала? Если можем развить, то развиваем на базе национального капитала. Но есть некоторые отрасли, где внутреннего рынка мало, где у нас не вся цепочка производства конкретного продукта. Тогда проще привлечь капитал извне. Найти иностранного инвестора, который включит это производство в свою цепочку, и оно начинает нормально функционировать. Но тогда нужна четкая отраслевая политика, с реальной оценкой перспектив развития отрасли и значимости ее вклада в долгосрочное развитие экономики. У нас пока такого мышления нет.
— Но у нас есть, как минимум, одна отрасль, о которой мы заботимся и все время о ней говорим, — сельское хозяйство.
— Наверное, ты говоришь все-таки о пищевой промышленности. О ней заботятся. А само сельское хозяйство у нас убыточное, дотационное. И как раз там нормальные подходы могут эту отрасль вывести из убытков.
— «Нормальные» — это какие?
— Это когда создается нормальная мотивационная система. У нас же по-прежнему советская система мотивации: у вас есть план — вы должны его выполнять. Вместо того, что — у вас есть мотивация, и вы должны заработать.
— Я хотел спросить о Старовойтове и Леонове, но мы договорились, что о политике не говорим. А есть какие-то примеры нормальной мотивации в аграрном секторе?
— Есть прибыльные, успешные компании. Но это та отрасль, которую я меньше всего знаю.
Талантливого частника не пересадишь под конвоем на государственное предприятие
— Ты говорил о швейной промышленности. У нас есть национальные брэнды, известные далеко за пределами Беларуси. Например, «Milavitsa».
— Брэнды — это возможность сохранять производство. Оно может сокращаться у нас и расширяться в других местах. Но бизнес при этом остается. Главное в этом бизнесе — сеть магазинов «Milavitsa» и брэнд, а не умение пошить. Повторюсь: есть швейные компании, которые выполняют заказы, и там главный вопрос — стоимость швеи. А есть швейные компании, которые имеют сеть, как, например, «Mark Formelle», и они могут размещать заказы в других странах, и зарабатывать на этом.
— Это наша, белорусская компания? Она сделала такую скандальную рекламу…
— Это выдающиеся ребята, которые умеют делать бизнес.
— А у нас таких выдающихся ребят много?
— Да.
— А можно ли взять такого выдающегося парня и пересадить на государственное предприятие?
— Ты имеешь в виду, под конвоем забрать и посадить в кресло?
— Нет. Уговорить, купить…
— Пускай пробуют уговорить или купить. Я откуда знаю, пойдет он или нет?
— Ну, тебе предложить: Павел Владимирович, пошли на тракторный!
— А причем я к тракторному? Посмотри трезво: у человека свой бизнес, который он создал, в котором он разбирается. Почему он должен заниматься каким-то другим? Купить что-то? Может быть. Но сейчас продать нормально белорусскую компанию довольно сложно.
— Почему?
— Ну, например, там нет управленческого учета. Не внедрены МФСО (международные стандарты финансовой отчетности). И оценить, что там происходит, довольно сложно. А покупать и разгребать все завалы, которые там есть, — тоже проблематично. Есть альтернатива: построить новое на пустом месте. И наш бизнес, даже когда ему предлагают что-то купить, часто предпочитает создать новое предприятие. Чтобы приватизировать наше крупное предприятие, его надо подготовить. Это от трех до пяти лет на подготовку.
Приватизировать «белкалий» — как в хату пустить
— Сейчас много говорят о том, что несмотря ни на что, есть покупатели на нефтеперерабатывающие заводы, на «Белкалий». Называются фамилии потенциальных покупателей. Их надо продавать?
— Я уже сказал, что приватизационная политика должна быть частью политики экономического развития страны. Я уже давно не пишу концепций реформ. Это все равно, что написать план развития компании, который никто не читает, а просто ставит на полку. План развития компании должны писать те, кто управляют компанией, а не люди со стороны. И ты задал мне сейчас вопрос, на который можно ответить лишь в том случае, если ты отвечаешь за его решение. Мы можем просчитать выгодность, но решение принимается тогда, когда ты находишься в управлении, и у тебя целый спектр задач и ответственностей, и ты находишь баланс. Этот вопрос к тем, кто отвечает за политику.
— Те, кто отвечает за политику, часто употребляют слово «развал»…
— Если говорить о «Белкалии», то это — национальное достояние. У меня отношение к приватизации «Белкалия» такое: это как в хату пустить! НПЗ — это не национальное достояние.
— А в чем разница?
— НПЗ можно еще где-то построить. А калий находится только в нашей земле. Это — наша земля.
Как изменилось отношение белорусов к бизнесу?
— А можно ли сказать, что на протяжении последней четверти века эволюционировала экономическая грамотность населения?
— Если мы берем опросы «Евробарометра», опросы мировых ценностей, то белорусы в начале 90-х были советскими. Но вот по последнему опросу «Евробарометра», в 2017 году, мы третьи в Европе по любви к частному бизнесу. Перед нами только датчане и албанцы почему-то.
— А почему албанцы?
— Ну, после Кампучии среди тоталитарных режимов это был следующий по степени жесткости. Ну, Северная Корея еще. Наверное, когда албанский режим рухнул, наступила какая-то эйфория.
— Но у нас принято считать, что так называемые простые белорусы ненавидят богатых…
— Ты такие украинско-российские стереотипы воспроизводишь. Беларусь прошла другим путем. Есть такой болгарский социолог Иван Крастев. Он много занимается постсоциализмом. В постсоциализме реформы не принесли ожидаемых результатов. Тут простой критерий. Чтобы догнать старую Европу страны Центральной и Восточной Европы должны были в среднем иметь прирост 3+ процента в год. Этому критерию еще пять лет назад соответствовали Польша и Эстония. Все остальные либо сохранили разрыв, который был, либо он еще более увеличился. Крастев называет это следствием имитационных реформ. То есть, реформ, которые делались по указанием умных дядь из международных организаций.
Но есть своя логика при проведении имитационных реформ. В имитационных реформах если что-то получилось, то молодец не ты. А вот если ты лоханулся, то все твое. И Крастев делает из этого выводы, например, в отношении Венгрии.
В Беларуси этого не было. И наш частный сектор рос вопреки всему, он преодолевал барьеры. И на Западе, и на Востоке есть представление, что в Беларуси не было реформ. Особенно мне нравится, когда россияне говорят: ну, Лукашенко сохранил производство… Да, но свыше половины производства сегодня — это уже частный сектор. И реформы у нас были и есть. Где-то в 2005—2006 году произошло изменение отношения населения к частному бизнесу, когда бóльшая часть начала считать, что бизнесмены — это хорошие люди. Тогда начались реформы, и это индикаторы показали: в мировом рейтинге мы со сто какого-то места переместились на тридцать какое-то.
{banner_news_end}
— А почему позиция белорусов изменилась?
— Потому что люди, делавшие бизнес, не приватизацией занимались. Это люди, которые своими мозгами, мозолями, кровью и потом достигают результата и дают работу. У нас в частном секторе работают почти 50% заняты, получают от бизнеса работу — и видят, как работает частник. У нас ведь нет олигархов и супер крупных бизнесов. У нас средний бизнес, где владелец чаще всего въё…вает (не знаю, как ты это изложишь)…
— … Вот так и изложу…
— Поэтому у нас совершенно другое отношение, чем в России или в Украине. Там твой успех — чаще всего коррупция, альянс с чиновниками и не всегда твой вклад. Вот отсутствие приватизации у нас очень позитивно сработало. Приватизация в 90-е годы в Беларуси не была экономической политикой.
В обществе до 10% взрослого населения имеют склонность к предпринимательству. И когда проходила украинская или российская приватизация, эти люди рванули именно туда, потому что там можно было заработать. Наши начали создавать бизнесы с нуля, и мы получили уникальную страну. Нигде в постсоциализме нет такого мощного частного сектора, выросшего с нуля. И это вселяет оптимизм. Мы напоминаем Южную Корею — у нас мощный потенциал развития.
Как повысить пенсию?
— Потенциал — это для поколения, которое может работать и хочет работать. Но есть поколение, которое работать уже не может.
— А кто это?
— Пенсионеры.
— Я говорю про развитие экономики, а ты — про распределение доходов внутри общества. Про пенсионную систему.
— А ты о пенсии не думаешь?
— Я вообще не думаю о пенсии. Человек должен работать до смерти. По крайней мере, я так собираюсь делать. Я не собираюсь на пенсию.
— Академик Радим Горецкий тоже не собирается на пенсию. Ему 90 с лишним лет, а он работает.
— Абсолютно гениальный человек. Я им восхищаюсь.
— Я тоже. Но есть люди, которые просто не могут уже работать. По действующему законодательству многие из них будут получать пенсию примерно в 342 рубля…
— Ты задаешь простой вопрос — как нам поднять пенсии? У меня простой ответ: это все платится из фонда социальной защиты. Из налогов. Если у нас экономика будет развиваться быстрыми темпами, налоги будут расти, соответственно будут расти пенсии. Для Беларуси на ближайшие годы нужны темпы роста в 5 и более процентов в среднем в год. Если этого не будет, то пенсии мы не поднимем.
Тем более, у нас меняется структура населения. Пенсионеров больше, молодежи меньше. Мы в демографической яме. Работающих меньше — пенсий меньше. Мы возвращаемся к отраслевой политике. Нужно развивать те отрасли, где добавленная стоимость высокая и налоговые отчисления выше. Не будет этого — не обеспечим роста пенсионного фонда.
— Ты меня огорчил.
— Извини.
Как оценить эффективность образования?
— А на что тогда нужно ориентировать молодежь? Какие будут в ближайшее время востребованы специальности? Потому что было так: куда ни плюнь — всюду юрист. А инженеры какие-то нужны?
— Проблема эффективности нашего высшего образования в том, что у нас нет принимающей стороны продукта образования. Мы можем взять две крайние системы — одна советская, другая американская. И там, и там качество обеспечивалось. В Советском Союзе нужно было обеспечивать потребности оборонного комплекса. Не обеспечивал — тебя мешали с … Оборонный комплекс был приемщиком работы Министерства образования.
В США нет Министерства образования. И оборонный комплекс не является там главным приемщиком. Но там работает рыночная система. Я буду платить тебе деньги за те знания, получив которые я получу наибольшие преимущества на рынке. Исходя из моих склонностей, конечно.
У нас в стране результаты работы Министерства образования оценивает само Министерство образования. И они всегда отличные. И по-другому быть не может. Нужно искать формы, когда начнет функционировать система заказов для Министерства образования и система оценки его работы. В разных странах это может быть разная система. Могут быть отраслевые ассоциации, участвующие в разных советах. Конкретное решение возникает в результате конкретного расклада сил и ресурсов. Проблема есть — особенно для отраслей с высокой добавленной стоимостью, высокотехнологичных отраслей. Безусловно есть потребность в подготовке кадров — и научных кадров. Средний возраст людей, занимающихся технологическими разработками, — пятьдесят лет! Это очень тревожный сигнал.
— Недавно был очень «громкий» опыт оценки деятельности Министерства образования со стороны Виктора Прокопени.
— Это был комментарий, а не оценка. Оценка включает в себя стимул и решение. Например, снятие министра, повышение зарплат. Я говорю о том, что должна быть именно оценка. Мы взяли типологию — две крайние системы. Либо жесткая административная советская система, с четкими игроками, либо американская система, где распыленная рыночная структура заставляет тебя двигаться в направлении, которое нужно экономике. Вот два подхода. В остальных странах система находится между этими подходами.
— Корпорации, о которых ты говоришь, могут организовать приемку в точных, естественных, технических науках. Куда бедному гуманитарию деваться?
— Ты сейчас про кого?
— Филологи, философы, историки…
— Кто приемщик этого? Я как-то об этой категории не думал. Понятно, что значимость гуманитарного образования однозначно будет возрастать: повышенная динамика, смена профессий, изменения в обществе будут требовать постоянного осмысления этих перемен. Наше гуманитарное образование, как и экономическое, — не знаю, что там с инженерным… В общем, все печально… Для прикладной экономики естественная группа факультетов чувствительней. Гуманитарные — они более отложенные во времени.
Как пандемия изменит человечество?
— Ты заговорил об осмыслении. В самом начале нашей беседы ты упомянул пандемию. Она сильно изменила представления о ценности человеческой жизни и об обществе. Что поменяется после нынешнего кризиса?
— Ты говоришь так, будто человечество в первый раз такое переживает. Предыдущая пандемия — как раз 19-21-й гг. прошлого века. Мы больше всего знаем про чуму. А что изменилось после чумы? Люди стали мыть руки и убирать квартиры. В Амстердаме до недавнего времени еще мыли тротуары, потому что были введены жесточайшие правила уборки. И люди осознавали, что это спасает жизнь.
Что изменится после этой пандемии? Мы начнем использовать дистанционные методы общения — и все. Люди на протяжении всей своей истории не менялись. Общества не менялись. Мы не становимся ангелами, мы остаемся людьми. И все останется по-прежнему.
Что такое изменение общества? Это изменение ценностных систем людей. Ценностные системы отражаются в нормах поведения. Ценностная система общества меняется за пятьдесят лет. Все мы читали книжку про это. Моисей! Почему он сорок лет водил по пустыне? Это то время, за которое меняется общество. И то, что произошло сейчас в Беларуси — очень интересно. Прошло чуть больше половины этого срока — и мы получили кардинальную смену, значимую смену. И такой смены, как у нас, во всем постсоциализме не было. То, что у нас сейчас происходит, может ввести нас в открытое общество из общества традиционного.
Мы можем построить демократию открытого типа. Мы видим, что в Украине. Формально — все нормально: власть меняется. И?
— «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…»
— Мы возвращаемся к тому, о чем я говорил. Должна произойти смена ценностных систем. Если мы посмотрим динамику ценностей по возрастным группам, мы увидим: эстетика является индикатором. Если что-то кажется нам безобразным, мы это отбрасываем. Мы задавали вопрос: какие вы фильмы смотрите? Группа до 31 года — абсолютное доминирование Голливуда. 31—45 лет — Голливуд и российские фильмы. 45—60 — российские и советские фильмы. Больше 60 лет — советские фильмы. Вот и вся история трансформации ценностной системы белорусов. Новое поколение прошло эту трансформационную систему. Остается еще лет десять для достаточной базовой трансформации…
— Только что Павел Данейко, сказавший, что он не знает, зачем нужны гуманитарии в обществе…
— Я этого не говорил! Я говорил, что не знаю, какую систему сделать для приема качества гуманитарного образования. По техническим все понятно. Я провел несколько дней в стокгольмском Королевском политехническом институте. Дипломный проект у них групповой. Они с разных факультетов собирают студентов, которые делают совместный продукт. Техническое образование продвинулось очень сильно. Я вышел оттуда впечатленный организацией учебного процесса… Это новое поколение.
Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
