Мемы, ГОСТы и «социальное». Колонка экс-главы Института социологии НАН
Александр Лукашенко. Фото: EPA/Vostock-photo
Какое качество? Какой знак?
Ответ прост. Знак – не Максим, а ГОСТ. Качество – не беларуское, а советское. Именно из этого следует исходить при анализе всего его правления и во всех сферах: от истории до экономики и от социалки до системы построения вертикали.
Это, кстати, ответ и на вопрос о том, есть ли что-то национальное или националистическое в том режиме, который строил и построил Александр Григорьевич. Есть, это «национально-советское». Не классическое «над-» или «интер-национальное», как писала «Большая советская энциклопедия», а самое что ни на есть нутряное, примордиалистское, впитанное с молоком матери (Родины-Матери от Бреста до Владивостока).
В этом ответ и на вопрос о том, почему за все 26 лет президентства Александра Лукашенко так и не родилась «национальная идея Республики Беларусь». Потому что нельзя совместить примордиализм-эссенциализм с социальным конструктивизмом. Нет, наверное, можно – но такое под силу только большим Поэтам, действующим по велению души, а не в рамках государственного заказа. Кроме того, классическая «советская идея» изначально имела чуть-чуть другой вектор, чуть-чуть другую глубину и чуть-чуть другой масштаб: она была ориентирована в будущее, охватывала все сферы социальной жизни и претендовала на общемировое признание.
Качество советского (образования, медицины, науки etc.)… «Советское качество»…
Это сильное словосочетание, которое четкое очерчивает ареал его функциональной семантики. Здесь «советское»! требует понимать его не в социально-философском или политэкономическом плане. Это просто операциональный уровень, который доступен конкретному субъекту – от последнего люмпена до первого лица государства – со всеми ограничениями по спектру имеющихся у него ресурсов и компетенций. Тогда становится понятно, что нашем случае «советскость» – это не результат индивидуальной рефлексии или стратегического выбора. Это просто факт социализации, базовая идентичность со статичным набором праксеологических моделей, единственно возможных для резистентной и харизматичной личности.
Главная проблема социализационной советскости – она одномерная, сингулярная, плоская. В ней действительно нет ни социально-философской глубины, ни политэкономической перспективы, ни по-платоновски высокой идеи. Есть только прямолинейный этос, легитимированный личной историей и мифологией «золотого века». Такая «советскость» ретроспективна и миметична, даже более того – она автомиметична. Социализационная советскость интуитивно понимает свою вторичность, сокрушенно отказывается от стремления к некоему высокому внешнему идеалу (в частности, к коммунизму, как это было в классическом варианте) и судорожно пытается соответствовать хотя бы своим внутренним образцам, воспроизводство которых с течением времени все больше и больше проблематизируется (и чем дальше, тем больше).
Впрочем, сразу после развала Союза, когда много где на посткоммунистическом пространстве царили советская ностальгия и реваншистские настроения, «ГОСТовского» стержня Лукашенко оказалось достаточно для резонанса с весомой частью беларуского электората. Чуть позже была возможность проверить потенциал значимости этого стержня и для российского электората, но транзит ЕБН-ВВП ликвидировал каналы ее реализации. Хотя и не окончательно, потому что ностальгические атавизмы дают о себе знать до сих пор, в частности, в мифологизации «Советской Белоруссии», которой восторгаются от Кишинева до Находки и от Бишкека до Калининграда.
Да, и «советской», и «Белоруссии». Насколько я знаю, А. Лукашенко ни разу не поправил ни одного человека, который говорил «Белоруссия». Это парадокс, но факт: его избрал народ Беларуси, а он строит Белоруссию. Советскую Белоруссию.
Где, конечно, на первом месте – «советская». Именно отсюда сакрализация советского периода в истории Беларуси. Такой вот реверс на советское, вместо построения коммунизма и светлого будущего давайте просто постараемся сохранить все хорошее, качественное, что было в прошлом.
Фактически, это была имманентная установка президента – придать или вернуть беларусам «советский» знак качества.
На это работала вся система, вся тщательно выстраиваемая вертикаль власти, от школьного завуча и заводского зама по идеологии до министра информации и главы президентской администрации.
Для этого в исторической традиции и президентской риторике акцент делался на исконной виктимности и неизбывной вторичности беларуского народа (который до президента был в лаптях и под кнутом, на кого пала тяжесть чернобыльской аварии, который больше всех пострадал во время войны, был раздербанен между Польшей и Союзом и вообще получил государственность только благодаря тому, что ее белорусам дала Октябрьская революция [1]).
Из этой качественно-советской парадигмы проистекает не только как бы исторически обусловленная «вторичность» белорусов, но и установка власти на предопределенную экономическую зависимость от России – и как источника дешевого сырья, и как рынка для наших товаров. Ну вы же все понимаете, это же еще советские промышленно-экономические связи «сборочного цеха» всея Союза…
Реверсивно-советская установка (самопрограммируемая констатация зависимости) работает не только в экономическом смысле, но и в военном, и информационном, и культурном, и этическом, и управленческом – практически во всех планах и плоскостях. Эта консервативная [2] позиция иногда просто не рефлексируется властью, в иных случаях же декларируется предельно ясно и четко. Потому что только она представляется очевидной, логичной, разумной – понятной. Тем более, что «так было всегда».
Вот разве что в политической плоскости есть нюанс – государственность и суверенитет. Они несколько выпадают из логики «вторичности и зависимости».
Впрочем, вопрос суверенитета является «мерцающим» и доминирует во внешнеполитическом дискурсе. Его белорусская власть с разной степенью эффективности пользовала и пользует в определенные периоды нефтяной или газовой неопределенности. Ну или при выстраивании своей многовекторной внешней политики вплоть до стран «дальней дуги». Или при выборе нетрадиционных либо оригинальных способов разрешения общегосударственных проблем – здесь у нас тоже суверенитет и самореферентность, то есть нашей власти никто не указ.
А вот идея государственности – прежде всего для внутриполитического использования. Потому что главной ценностью государственности является само государство со всеми его денотатами и коннотатами. Это значит, что государственная собственность главнее частной, что государственные структуры важнее общественных, что государственные интересы существеннее всего прочего и что государство имеет приоритет во всем, везде и всегда. Государство – сакрально, советское – особенно.
В условиях авторизованной государственности (оригинальный белорусский вариант deep state) для человека и общества был реактуализован и задекларирован концепт «социального государства» со всеми сопутствующими идеологемами – социальная справедливость, достойный уровень жизнь, помощь социально уязвимым слоям населения и т.д. Основной упор здесь делался на сфере здравоохранения, институтах образования, поддержке молодых специалистов и системе пенсионного обеспечения. Здесь действительно можно было бы гордиться общностью системы социальных стандартов, если бы не два момента.
Во-первых, вынужденно низкие уровень и качество означенных стандартов (как по причине ограниченности финансовых ресурсов государства, так и по факту высоких темпов социальной динамики с опережающим ростом социальных запросов общества). Во-вторых, общеимперативный характер социальных стандартов, который предполагал как их обязательное функциональное внедрение в практику со стороны министерств и ведомств, так и безальтернативное принятие обществом-реципиентом.
Обе этих позиции объединялись дефлирующей идеологией социальной политики, которая фактически постулировала безусловную достаточность существующих стандартов и отрицала необходимость развития возможностей каких-либо «нестандартных», инициативных вариантов решения проблем в социальной сфере. Наилучшим образом все это проявлялось, наверное, в сфере поддержки молодых специалистов – начиная от фактического уничтожения независимых вузов с долгой песней под названием «Болонский процесс» и заканчивая обязательным распределением выпускников вузов с обязательной отработкой затраченных на обучение «государственных» денег. Для полноты картины добавим сюда контрактную систему взаимоотношений работника и работодателя, обязательное вступление в государственный профсоюз и подписка на профильные издания по разнарядке.
В результате белорусский вариант «социального государства» стал предполагать построение не «государства общего благосостояния» (Welfare State), а некую особенною форму – разделение «социального» и «государства» в виде «заботливого контроля» первого со стороны второго. Фактически речь все больше шла о нарастании обязательной социализации общества по государственным лекалам, о тяге к тотальности обезличенной нормализации любой деятельности, активности и инициативы. И это нормально, ведь в «советском человеке» больше «советского», чем «человека»; больше «гостовского», нежели «личного». Как говорится, «nothing personal it`s just business». Это такое оригинальное использование функционального разделения в рамках субъект-объектной логики, где «государство» оставляет за собой активную, определяющую позицию, а «социальному» остается позиция воспринимающая, вторичная.
Но на самом деле логик бывает много, и не факт, что логика, кажущаяся достаточно эффективной в рамках статичной модели, окажется релевантной в динамической среде. Собственно, в этом и скрывается одна из особенностей беларуского кейса – удвоение или раздвоение реальностей социального бытия, которые (как оказалось) развивались в рамках параллельных логик: властной и общественной, ГОСТовской и повседневной.
И если 20-30 лет назад эти логики «з большага» совпадали, то с течением времени они стали расходиться все дальше и дальше.
Логика развития властных институтов (равно как и государственных институтов в целом, и государственной сферы вообще) функционировала и «развивалась» в рамках «по-советски» предзаданных субъект-объектных отношений. В своем модельном варианте они предполагали только одного политического субъекта («Партия Ленина – сила народная»), только однонаправленную схему коммуникации (политической, управленческой, культурной и даже просто информационной) и только латентные формы инициативного развития (по достижении определенного уровня или развития, или инициативности срабатывала максима «инициатива наказуема»). Это подражание прошлому, мимесис, который не предполагает развития.
{banner_news_end}
Важно отметить, что здесь установка на «советский реверс» по причине снижения ресурсной поддержки (как снаружи, так и изнутри) с течением времени перестает быть миметичной и постепенно переходит в рекурсию. Этот тот случай, когда постоянное воспроизводство самое себя приводит ко все большему упрощению и редукции как политического пространства в целом, так и системы государственного управления в частности – от политики как дискурса до власти как насилия (с очень узким инструментальных спектром, зато с широкой перспективой применения). На уровне собственно «политики» и властных институтов здесь показательны переход от хотя бы декларируемой демократии к брендированию авторитаризма, и от профессионализма к лояльности (например, от профильных специалистов в органах государственного управления в пользу ментально более благонадежных выходцев из аграрно-силовых организаций с дальнейшим «приравниванием» службы государственной – к военной).
В тоже время законы социальной динамики, по которым развивается общество, подчиняются своей логике. И эта логика, с одной стороны, обычно очень инерционна, с другой стороны – может быть крайне динамичной.
Инерционность фундируется, прежде всего, историко-культурным бэкграундом общества и связанными с ним особенностями менталитета народа. Беларусь в этом смысле отличают несколько, как нам представляется, важных моментов. Во-первых, перманентная реактуализация кризисных ситуаций экзистенциального характера. И речь не о галопирующей инфляции 90-х или череде регулярных экономических кризисов этого века (практически каждые 5-7 лет, а то и чаще). Если посмотреть чуть глубже в историю, то мы увидим, что в течение последних двух с половиной веков на территории Беларуси практически каждое поколение на собственном опыте и непосредственно пережило войну, восстание или смерть своего государства.
Далее – сменяющие друг друга насильственные парадигмы подавления и смены идентичностей: национальной (полонизация, русификация, советизация), религиозной (вспомним, например, перипетии с униатской церковью), гражданской (в ХХ веке здесь особенно досталось Западной Беларуси). Добавим к этому спорадическое целевое купирование (культурное и/или физическое) развития национальной интеллигенции, особенно критичное в первой трети ХХ века – во время становления модерных наций. Да, можно говорить, что репрессии кровавым катком прошлись по всем народам СССР. Но если посмотреть «пропорционально»… В Беларуси были высланы или расстреляны практически все отцы-основатели Института беларуской культуры, за единичными исключениями были расстреляны или репрессированы все первые академики Баларуской академии наук, также были расстреляны 4 из 5 первых ректоров БГУ. И это не считая расстрелов беларуских поэтов и писателей, педагогов и политических деятелей.
Эти и ряд других причин (например, национально-религиозная «черезполосица», то есть совместное и преимущественно бесконфликтное проживание беларусов, русских, поляков, евреев, татар [православных. католиков, униатов, протестантов, иудеев, мусульман]) утверждают феномен «памякроўнасьці» – отказ от реактивных действий и радикализма во всех праксиологических моделях – в качестве «методологической базы» национального менталитета. Все это провоцирует развитие особого типа организации общественной жизни – локальной социальности (вариант – «туэйшасьць»), в рамках которой выживание предполагает преимущественную фиксацию на примате повседневного, семейного, локального выживания и самоотдаление, дистанцирование от проблем мезо- и макроуровня. Фактически это такая повседневная максима: «Каждый занимается своим делом и не вмешивается в дела другого».
Теоретически, такой формат социальности был вполне подходящим для продолжения социального контракта с авторизованным государством – государственная инерционная «вертикальная» реальность оставляла за собой исключительное право на определение «безопасностных» поведенческих рамок, а (само)определяемое как объект общество «безопасно» и относительно предсказуемо функционировало на «пяти сотках» заданных рамок («абы не было войны!»).
Такой паритет мог сохраняться только при соблюдении двух условий: а) относительная стабильность ситуации, б) наличие существенной внешней «подпитки». Между тем и внешнеполитическая динамика оказалась достаточно волатильными, и технологическая эволюция внезапно переросла в фазовый «укладный» переход, да естественные законы социальной динамики никто не отменял.
Впрочем, об этом – в отдельной статье.
----------
[1] На удивление, в последние годы появилась несколько альтернативная трактовка истории беларуской государственности, но скорее всего после зачистки Института истории НАН Беларуси она скоро будет обозначена как неблагонадежная.
[2] Наверное, эту установку можно было бы назвать консервативно-роялистской, но для Беларуси это звучало бы очень уж чересчур.
Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
